Олег Девяткин (oleg_devyatkin) wrote,
Олег Девяткин
oleg_devyatkin

Categories:
Афиногенов А.Н.
"Чудак"

ТЕОКИНОПЕЧАТЬ, МОСКВА, 1930

ПРЕДИСЛОВИЕ

Художественно-политическим советом Государственного бывш. Александринского театра в Ленинграде «Чудак» был признан неприемлемым к постановке, так как в пьесе «беспартийная интеллигенция противопоставляется партийному руководству».

В Москве, во МХТ'е II, после премьеры в конце пьесы занавес подымался свыше тридцати раз, —  Настолько велик был восторг аудитории.

В чем же дело? Почему в одном театре пьеса отвергнута до постановки, в другом единодушно приемлется рабочей аудиторией после постановки?

Решающим критерием в споре об идеологическом качестве пьесы является ее постановка на сцене. Успех «Чудака» в Москве таким образом отверг необоснованное обвинение Ленинградского худполитсовета. Для нас совершенно ясно, что ленинградские товарищи впали в серьезную политическую ошибку. Чем же объяснить их грехопадение? Отсутствием социального чутья, правильного классового подхода, должной политической закваски? Навряд ли,—хотя возможно, что ряд товарищей, голосовавших против постановки, не сумел разобраться в идеологических установках автора.

Нам кажется, что ошибка худполитсовета б. Александринского театра произошла оттого, что товарищи, входящие в состав его, не сумели литературный язык пьесы перевести на сценическую, эмоционально-художественную речь. Они подошли к пьесе, как к публицистическому произведению. Слова действующих лиц они не смогли воплотить в сценические образы и в связи с этим логические понятия для них оказались сильнее эмоционального, образного языка, т.-е того языка, на основе которого строится всякое художественное произведение.

Такая беда у нас бывает с целым рядом пьес. Мне понятно, как в свое время большинство художественно-политического совета Московского театра Революции высказалось против постановки пьесы А. Файко «Человек с портфелем».

И тогда сценическая транскрипция пьесы для многих была непонятными и неразгаданными иероглифами.

Художественную и социальную ценность пьесы можно определить в точной и завершенной форме только тогда, когда она поставлена театром.

Непоставленная пьеса — это только негатив какой-то фотопластинки, который сам по себе может быть и удачен, но в качествах которого вы сможете убедиться только тогда, когда он переведен на светочувствительную бумагу.

Такой светочувствительной бумагой и является театр.

Когда Плеханов говорил о необходимости отыскания во всяком художественном произведении его социологического эквивалента, т.-е. умения образную речь («язык образов») перевести на логические, умозаключительные понятия («язык логики»), то само собой понятно, что этот процесс не рассматривался им только односторонне. Логическая расшифровка художественного произведения сама собой предполагает, что эмоционально-образная, т.-е. эстетическая, сторона его познана в совершенстве.

В романе, повести, рассказе такой расшифровке содействует автор путем так наз. описательных методов. В беллетристике диалогу сопутствует пейзаж, характеристика персонажей, объяснение автором поступков своих героев, анализ их психологического состояния и т. д., и т. п.

В пьесе же эти элементы исключительно осуществляются театром.

Если в литературе оправдание или осуждение поступков своих героев автор дает в тексте, то в драматургии, даже при наличии этих мотивов, в тексте, их художественная убедительность и социальная четкость выявляются только на подмостках сцены.

Таким образом, определение социологического эквивалента по отношению к беллетристическому произведению неизмеримо легче, нежели по отношению к пьесе, еще не увидевшей света рампы.

Вот тут-то и таилась погибель для ленинградских товарищей, при оценке ими социального значения «Чудака».

Возможно ли, если оперировать исключительно текстом пьесы, утверждать, что в ней беспартийная интеллигенция противопоставляется партийному руководству?

Да, такой вывод возможен. Автор отошел от шаблонных приемов, используемых во многих наших пьесах, где судьбы героев определялись или решением ячейки, или вмешательством контрольных и судебных органов. Он оргвыводов в пьесе не делает. Поставленные проблемы, и не только поставленные, но и разрешаемые в абсолютно правильном политическом направлений должны додумываться зрителем после спектакля.

В этом — громадное идеологическое и художественное значение «Чудака».

Пьеса организует сознание зрителя, т.-е. выполняет ту социальную функцию, которую мы должны требовать от всякого художественного произведения и, увы, которую немногие из них выполняют у нас в театре.

Этих моментов ленинградцы не доучли.

Они отчасти правы в своем выводе.

Но при каких условиях? Если отбросить сценическую и режиссерскую трактовку «Чудака», если не суметь материализовать образы действующих лиц и не понять, какими сценическими приемами будет передана эмоциональная зарядка пьесы, то тогда вполне возможно оправдать точку зрения худполитсовета б. Александринского театра.

Но такое оправдание может прозвучать хуже всякого обвинения.

Да, если интеллигента Волгина сделать внешне героической фигурой; если Дробного, директора фабрики, превратить в бабника, мочалу и брюзгу; если Трощину, председателя фабзавкома, окарикатурить, довести до гротеска, обезличить, сделать ее циркулярным чучелом; если комсомольца Вишнякова подать, как стихоплета, мечтающего о хорошем костюме (будущий «Жоржик»), а старого рабочего, партийца Петрова, трактовать, как ходячую прописную коммунистическую мораль, то тогда, конечно, противопоставление интеллигенции партийному руководству будет не только очевидным, но и вопиющим. Но это «если» возможно только тогда, когда лица, определяющие социологический эквивалент пьесы, не могут разобраться в ее образном, художественно-эмоциональном языке. Неумение расшифровать последний никогда не дает правильных предпосылок к усвоению социальной ценности данного художественного произведения.

Этой болезнью страдают не только многие из наших товарищей, входящих в худполитсоветы театров, но и значительная часть профессиональной критики.

Новая пьеса Афиногенова «Чудак» как раз и относится к той категории драматических произведений, которая без параллельной социальному анализу сценической транскрипции может быть идеологически неверно истолкована.

Режиссерская трактовка пьесы в «Чудаке» играет колоссальнейшую роль.

И в этом предисловии мне бы хотелось предостеречь провинциальных постановщиков от тех ошибок, которые они могли бы невольно совершить.

«Чудак» — не пьеса о преданном, охваченном энтузиазмом социалистической стройки, беспартийном специалисте Волгине. На производстве мы его не видим. Проект кружка энтузиастов, с которым он носится, отдает некоторым беспочвенным романтизмом. Он скорее мечтатель, нежели строитель.

Первой и большой ошибкой всякого режиссера было бы, если бы он решил Волгина сделать центральной фигурой, превратить его в героя. Волгин не только чудак для окружающих, но — и по своей натуре. Он — нескладен, неряшлив, порой даже со стороны может произвести впечатление ограниченного человека. У него ничем не оправдываемый интеллигентский гонор (нежелание вмешать в свое личное дело кружок энтузиастов) и излишний сентиментализм (беседы с собакой). Навряд ли в такие моменты он должен располагать к себе аудиторию.

Основное в пьесе — окружение Волгина.

Вокруг  Волгина группируются все действующие лица. Он — узел проблемы, но не разрешение ее.

За Волгина — Петров, Вишняков, Сима. Против — Горский, Котов, Добжина. В промежуточном стане — Дробный, Трощина, Лозовская. Особенно твердо надлежит себе усвоить, что последняя группа находится именно в промежуточном, буферном положении. В этом — ось пьесы. В этом ее политический смысл. У автора и в мыслях не было противопоставить интеллигента партийному руководству. Столкнись в жизни с Дробным и Трощиной и скажи им, что они искажают линию партии по отношению к специалистам, — да, вероятно, они оба на стену полезли бы от возмущения, что их кто-либо мог бы в этом обвинить. Проблема пьесы — в призыве автора чутко и внимательно присматриваться к тому человеческому материалу, руками которых строится социализм.

Дробный и Трощина — неплохие работники и люди. В деталях их характеристик — целый ряд подкупающих штрихов. Вспомните отношение Дробного к Лозовской, возвращение им собаки Волгину, заботу Трощиной о пионерах и т. д. и т. п. В стиле гротеска или шаржа ни тот, ни другой образ немыслимо показывать со сцены. Трагедия их обоих заключается в том, что они в новых условиях работы, в иной обстановке, нежели та, которая им была привычна до сего времени, не сумели себя переключить на новый путь. Глубоко прав Петрович, когда он в четвертом акте  говорит, что «фабрики мы строим, что ни год, то лучше, а людей вот строить не научились». Эпоха социалистической реконструкции — это не только эпоха технической радикальной перестройки всей системы и технологии народного хозяйства, но и великая по социалистическому перевоспитанию и переоборудованию всего человеческого материала. Грандиозные темпы развертывающейся стройки выдвигают. перед нами не только проблему создания новых кадров социалистических строителей, но и задачу перестройки самих себя. А вот Дробный и Трощина не сумели переоборудовать себя на-ходу. Завертелись они, как «катушки на шпульке, и начали концы путать». Не сумели, но сумеют. Вот на чем должен акцентировать режиссер сценическую трактовку их образов. Уходя со спектакля, зритель должен быть убежден в том, что эти люди еще дадут о себе знать и будут не последними на лесах социалистической стройки.

Несколько слов о друзьях Волгина. И старик, рабочий Петров, и комсомолец Вишняков не вполне удались автору. В литературной характеристике обоих есть изрядная доза того, что в актерском мирке называется «голубой ролью». Поэтому сценическое преодоление этих образов — задача нелегкая для режиссера и актеров, исполняющих эти роли. Вишнякова нельзя делать сопливеньким энтузиастом, а Петрова — коммунистическим начетчиком. Хотя и тот, и другой у автора вышли бледнее и не столь художественно убедительными, как другие персонажи, но все же текст дает достаточно материала для того, чтобы можно было их правдоподобно сценически трактовать.

Все эти замечания мне кажутся необходимыми и нелишними для режиссера при разработке постановочного плана пьесы. Во всяком случае — они ему не затруднят, а помогут наиболее четко выявить основной социальный смысл спектакля.

Наша задача — «Чудака» донести до сознания зрителя в нужном для нас направлении и поставить перед ним проблему, выдвинутую автором, так, как он ее задумал.

В творчестве Афиногенова «Чудак» — значительный шаг вперед. Эта пьеса заставляет шевелить мозгами, проверять самих себя в методах работы и в подходах к окружающим тебя людям. [...]

«Чудак» — значительная пьеса в нашем репертуаре, и тем более отрадно отметить этот факт потому, что она принадлежит перу пролетарского драматурга.

Р. Пикель


Борису Игрицкому посвящаю

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

1. Волгин Борис Петрович — заведующий расчетным столом Загряжской бумажной фабрики, 26 лет.

2. Горский Игорь Михайлович — управляющий делами фабрики, 28 лет.

3. Лозовская Юлия Георгиевна — машинистка конторы, 21 год.

4. Дробный Андрей Викторович — директор фабрики, бывш. пекарь, лет 37-40.

5. Трощина Анна Лукинична — предзавкома фабрики, бывш. работница, лет 35.

6. Петров Петр Петрович — старый рабочий, партиец.

7. Вишняков Федя — рабочий, комсомолец, поэт.

8. Мармер Сима — молодая работница, еврейка.

9. Котов Василий (Васька-Кот) — рабочий фабрики, лет 30, пришедший год назад из деревни.

10. Добжина — работница, пожилая, фабричная ханжа.

11. Рыгачев Велемир Галактионович — счетовод конторы, лет 35.

____________

Действие — в наши дни на бумажной фабрике, в глухой местности.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Комната Бориса в фабричном доме. Угловая, с дверью в коридор и окнами на пустырь. Диван, рабочий стол у окна, на нем стопка исписанной бумаги.

В комнате Трощина, Дробный, Петр Петрович, Федя, Борис.

Борис. Во всех уголках необъятной страны идет бой за социализм. И в этом бою — энтузиасты на линии огня... (Кончил, перевел дух, посмотрел на окружающих.) Вот и все!

Федя. Замечательно, Боря, очень замечательно. Определенно заявляю —комсомольская ячейка поддержит на сто процентов.

Трощина. Не тарахти, Вишняков, комсомольцы всегда падки на новенькое; послушаем сначала директора.

Дробный. Написано интересно; художественно, можно сказать, написано. А что дело покажет — пока не видать. Фабричонка наша паршивая, с Николая первого стоит, ее срыть надо по-настоящему, вот и раскачай рабочих на энтузиазм. А потом, я ведь скоро в Ленинград уезжаю, меня это мало касается. (Закуривает трубку.)

Борис. Андрей Викторович, здесь не курят.

Дробный. Позвал гостей — угождать умей. (Борис открывает окно.)

Трощина. Я, товарищи, удивляюсь на Дробного. Конечно, он переводится в трест, но пока он на фабрике и должен высказаться определенно. Вот Волгин предлагает организовать кружок энтузиастов. Зачем?.. с какой целью?..

Борис. Если вы не поняли — я прочту еще раз. (Читает.) «Тысячи тысяч циркулярных писем кончаются лозунгом — строить социализм. Слова о социализме плывут мимо нас, как лодки, не оставляя никаких следов в сердце. Энтузиасты хотят начинить эти слова пироксилином, чтобы они дробили неповоротливые черепа и позволяли видеть горизонт. Энтузиасты хотят на деле доказать, что они понимают значение этих двух слов и всю работу подчиняют им». Неужели это так сложно?..

Трощина. Волгин, вся партия строит социализм и эти слова понимает не хуже какого-нибудь беспартийного интеллигента. Вот мы проводим соревнование, подписываемся на заем, а что с вами прикажете делать? По какой линии вы существовать будете, с кем планы увязывать, а?

Борис. Председатель фабкома против кружка?

Трощина. Ясно, ясно, кружок внесет параллелизм в работу ячейки, фабкома, производственной комиссии. Это, по — моему, кустарничество и срыв всякой плановой работы.

Борис. Пристяжная помогает кореннику, хотя и бежит с ним параллельно. 

Федя. Да... энтузиасты — за социализм.

Трощина. Сначала оденься почище, Вишняков. Говоришь о социализме, а на рубашку стыдно смотреть, и платок носовой завести пора — культурная революция.

Федя. Есть он, да грязный. А с костюмом погоди — всех удивлю.

Трощина. Вопрос ясен, по-моему. (Встает.)

Петр Петр. Нет, послушайте старика. В партию я вступил в ленинский набор, а до того двадцать семь лет стоял у бегуна.

Трощина. Ты покороче, некогда мне.

Петр Петр. И прошлые свои годы помню до сих пор. Помню первую забастовку в девяносто восьмом — за гривенник боролись. Помню казацкую плетку в пятом году, да самого хозяина частенько вспоминаю недобрым словом.

Трощина. У меня отчетные материалы не разобраны, договаривай, пожалуйста.

Петр Петр. Помню, как начали союз бумажников сколачивать: по человечку, по копеечке.

Трощина. Ты кончишь когда-нибудь?

Петр Петр. Я к чему веду? А к тому, что я, ты вот, Дробный, мы все заквашены старыми дрожжами, а какая закваска у молодых? У них вся закваска на будущее. Они за это будущее драться хотят, засуча рукава, драться, а ты им руки назад скрутила — циркуляром, мол, не предусмотрено.

Трощина. Если ты так ставишь вопрос — я скажу откровенно: организация подобного кружка — дело никак не беспартийного специалиста.

Борис. Партийное влияние будет обеспечено. (Показывает на Петра Петр.)

Трощина. Этого мало. Инициатива. Инициатива. Инициатива должна исходить от ячейки, или в крайнем случае — от фабкома.

Борис. Ну, здесь я уж ничем не могу помочь.

Дробный. Досадно, конечно, что не ты первая догадалась.

Петр Петр. На ячейке само собой мы обсудим. Я в цехах с партийными толковал — приветствуют. Секретарь тоже одобряет.

Федя. Комсомольцы первые пойдут в кружок.

Дробный. Задумано интересно. Пусть попробуют. I

Трощина. Мое дело предупредить, чтоб не было неувязок в будущем. Попробовать, конечно, можно.

Борис. Ага, главно-сомневающийся сдался. Вашу руку, энтузиастка номер первый. Федя, читай стихи. (Держит Трощину.) Успеете, никуда ваш отчетный материал не денется. Читай, Федор.

Федя. Есть — читай. Посвящение кружку энтузиастов.

Есть Париж, где моды — оды,
Там работают народы,
Лондон — банки, акробаты,
Пусть рабочие горбаты —
Им прекрасно пировать,
На рабочих наплевать.
Вот возьмем хотя, к примеру,
И посмотрим на химеру —
Чемберлен имя ему —
Неизвестно почему.
Все, кто ручки поднагрел,
Кто до капли обнаглел...

Трощина. Полно, полно, Вишняков — некогда.

Федя. Сейчас заканчиваю, Трощина.

Все, кто ручки обнагрел,
Кто до капли поднаглел,
Без пощады месть тому...

Борис. Неизвестно, почему.

Федя. Да нет — «Слава мирному труду». А вот самое главное:

В СССР энтузиасты,
Пусть они пока не часты...

Входят Юля и Игорь.

Трощина (вырвалась). Будет, будет. Хотя бы чаем угостил, а то стихи.

Федя. Я тебе по дороге дочитаю.

Трощина. Нет, избавь, милый. Не люблю я стихов— избавь. (Уходит с Федей.)

Петр Петр. Прихватите старика. (Прощаясь с Борисом.) Ну, Борис Петрович — с новорожденным. Хоть фабрика наша и старуха, а и на ней можно работать.

Борис. Мы, Петрович, омолодим старушонку.

Петр Петр. уходит.

Игорь. Гуд ивнинг, мистер директор.

Дробный. Ийес.

Борис. Великий орден энтузиастов объявляется учрежденным, и благородные рыцари, движимые рвением вступить в бой за нового человека — призываются в его ряды.

Юля. Скромная служительница Ундервуда отдает себя в полное распоряжение ордена. А вы —  управляющий делами фабрики?

Игорь. Мы будем служить ордену, не вступая в него.

Юля. Это что за соглашательская формулировка? Джонка, укуси его. (Возится с собакой Бориса.) Что с ним?

Борис. Второй день лежит в меланхолии.

Дробный. Собака у вас хорошая. Годовалый, что ли? Ладная псина, даром что нездоров.

Юля. Его зовут Джонни.

Дробный. А вас Юлей, Юля-хитруля. Послушай, Волгин, продай кобелька.

Борис. Не продается.

Дробный. Скоро охота, Норка моя охромела — впору бросить. Три червонца дам.

Борис. Хоть тридцать три.

Юля.  Джонни — не собака, Джонни — мой младший брат.

Дробный. Кого же этот младший брат больше любит, вас или его?

Борис. Обоих очень крепко.

Дробный. Обоих? Хм! Чует пес будущую хозяйку.

Игорь. Вот как?

Юля. Джонни любит меня бескорыстно.

Дробный. Собака зря не привяжется.

Юля. В таком случае придется предать события гласности, чтобы доказать, что это не так.

Игорь. Да, придется. Внимайте, присутствующие... Волнуюсь, представьте. Милый Борис, школьная скамья связала нас узами дружбы. Дружба наша окрепла здесь — в глуши, на болоте и маленькой фабрике. Мы — друзья, несмотря на разницу наших характеров и привычек. Я, например, мечтаю стать инженером, ты — энтузиастом...

Борис. Доктором. Я еще мальчишкой собак лечил.

Юля. Не перебивай, Борька.

Игорь. Ты любишь массу, нагружен по уши общественной работой, а я люблю семью и домашний уют. И, надеюсь, ты не будешь в претензии на то, что я, наконец, эту семью создал. (Привлек к себе Юлю.)

Дробный. Скажи—помилуй!

Юля. Можете поздравить.

Игорь. Только вчера.

Дробный. Н-да... Еще, значит, одной женщиной стало больше. Что ж, рисовальщица, желаю, как говорится, всего.

Юля. Кто был прав? Как всегда — я. (Борису.) Мы хотели тебя порадовать вдруг.

Борис. Да, да, конечно, я не в претензии...

Игорь. Ты рад. По глазам вижу, рад, старина. Давно ли мы давали обет холостяков, а сейчас я лопаюсь от счастья.

Борис. Великолепная неожиданность. Прекрасная пара. Нет ли папироски?

Юля. Папироски? Ты же бросил курить.

Борис. Как? Да, в самом деле. Лапу, дружище. Старый холостяк салютует новобрачным! Дайте республике крепкого сына, красавицу дочь и молитесь за нас, недостойных.

Игорь. Через год холостяк с лихвой наверстает упущенное.

Дробный. А как с фабрикой? Муж — управдел, жена — машинистка. Пожалуй, новорожденные энтузиасты влепят вам в бороду репей за совместную службу. Влепите, товарищ Волгин. Или друзьям исключение?

Борис. А? Почему исключение, — Игорь получает вполне достаточно на двоих.

Игорь. Бедный малый. Первый припадок энтузиазма.

Юля. Борис воображает, что я с пишущей машинки пересяду на котлетную или швейную. Мило, нечего сказать. Джонни, укуси его, — он меня обижает.

Дробный. Ну, ну, авось столкуемся. Так и не продашь собаку?

Борис. Так и не продам.

Дробный. Гуд бай.

Игорь. Андрей Викторович, одну минуту...

Дробный выходит с Игорем.

Юля. Ты не догадывался раньше, Борис?

Борис (усмехнувшись). Разумеется, догадывался. Безусловно, догадывался.

Юля. И молчал, как подушка. Ай, какой хитрый, какой скрытный. Надеюсь, ты одобряешь выбор?

Борис. Странный вопрос. Да, да, конечно — странный вопрос.

Юля. Я счастлива, Боренька, милый, так счастлива, как-будто мне подарили слона. И даже гораздо сильней. Он такой красивый, нежный, умный, добрый.

Входит Игорь.

Игорь. Это кто, собственно?

Юля. Слон такой.

Игорь. Порадуйся со мной, Борис. Протяни руку моему счастью. Смотри, какое оно молодое, горячее. (Поднимает лицо Юли.) Смотри.

Борис. Горько!

Игорь. Охотно. (Целует Юлю.) Я мир готов повалить на лопатки, — сколько во мне сейчас силы. Ну, выходи-ка на левую руку, выходи на мизинец, выходи. (Возится с Борисом.)

Борис. Игорь, ты будешь замечательным энтузиастом.

Игорь. Э, нет. В этой затее я не участвую.

Борис и Юля. Игорь, как? Игорь?

Игорь. Спокойствие. Ты забыл, верно, кто мы такие? Я напомню и прошу слушать. Мы — канцелярские крысы, беспартийные интеллигенты, Борис. Вдумайся хорошенько в значение этого ярлыка. Владей я партийным билетом —я был бы уже сейчас на месте Дробного, а через два года обогнал его. Сначала членом правления, потом председателем треста. А теперь выше стола управдела меня не пустят.

Борис. Есть люди, для которых партийный билет — ключ к кабинету директора. Насколько мне известно — таких людей из партии выгоняют.

Игорь. Дело не в кабинете, Борис, а в перспективе. Пусть кричат об энтузиазме люди с билетами. У них есть перспектива, они могут бороться и критиковать, а нам нужно молча итти своей дорогой, в чужой монастырь нечего соваться со своим уставом.

Борис. Ну, знаешь... (Подходит к нему, делает гимнастику.) Джонни, заткни уши, — здесь всего наслушаешься. Все дело в том, что этот монастырь я, вместе со всеми, перестраиваю в небоскреб. Я не чужой в нем, я имею право радоваться каждому новому этажу и ругать ленивых каменщиков, будь они даже с партийными билетами.

Игорь. И когда-нибудь, помяни мое слово, ленивый каменщик с партийным билетом сбросит безбилетного энтузиаста на мостовую. Нет, нет, энтузиазм — это борьба, это политика, а политика не наша дорога, — подальше от нее; я вот через три года сдам экстерном на инженера узкой специальности, выучу английский язык и буду незаменимым спецом. По вечерам я зубрю забытые теоремы, извлекаю квадратные корни, черчу, вычисляю, — вот как надо работать. Пусть наша тропинка узковата с виду, но будет время, политики перегрызутся, энтузиасты выдохнутся, чудаки перемрут, — одни машины войдут в будущее. И кто хочет стать человеком будущего, — должен учиться на инженера, а не записываться в энтузиасты.

Юля. Какой ты у меня умный, Игорь. Но только, неужели в социализме останутся одни инженеры? Боже мой, как это будет скучно.

Игорь. Для кого как. Социализм—это итог всей человеческой борьбы за существование. И победителем к финишу придет тот, кто дерется, а не философствует; кто высчитывает, а не полагается на энтузиазм. Победят не психологи, а математики, для которых таблица логарифмов звучнее всяких рапсодий Листа. Математики и инженеры сделают жизнь простой и легкой, как дважды два. Они стандартизируют не только пиджаки и автомобили, но и чувства людей. Человек-стандарт — вот идеал будущего. А Сократы, Шопены и Достоевские до социализма не доживут!

Юля. Какой ужас!

Борис. Не верь ему, Юля, не верь! Люди боролись и умирали за лучшее будущее не для того, чтобы стать рабами таблицы умножения или парового молотка. При социализме Шопенов будет в тысячу раз больше, чем поваров. Каждый слесарь будет... Сократом... Шопеном... Лениным, чорт возьми!

Игорь. Фантазия и мираж.

За дверью стон: „Харгец ум тейт... Харгец ум тейт"... Борис прислушивается, потом идет к двери.

Игорь. Обычная история.

Борис. Нет, надо посмотреть.

Выходит.

Игорь. Непременно всюду сунет нос.

Борис (за дверью). Оставьте ее.

Котов (за дверью). Отлынь, а то двину.

Дверь распахнулась, в комнату вбежала Сима. Не удержавшись от сильного толчка, упала. За ней Борис и Котов,

Сима. Убей до смерти —все равно не жить!

Котов. И убью.

Борис. Оставьте девушку, вам говорят.

Котов. Ха! «Девушку»! Девка она дворовая, стерва.

Борис. Уйдите отсюда.

Игорь (тихо ему). Это Васька, Васька Кот.

Котов (Борису). Хочешь — я с твоей рожи чешую поскребу? (Двигается на Бориса.)

Юля. Боря, он убьет тебя.

Котов. Симка, пойдем.

Сима. Не пойду.

Котов. Пойдешь, дрянь. (Кидается на нее.)

Борис. Убирайтесь вон, негодяй!

Котов. А-а-а-а. Ладно... Еэх! (Размахивается, хочет ударить, но вдруг грузно валится на пол от встречного удара Бориса.) О-о-о-о...

Добжина высунулась и скрылась.

Игорь. Вот так Борька — самого Кота свалил.

Борис (Коту). Теперь уйдете?

Котов (медленно поднялся). Я... я уйду. А ты, Симка, шкура, не показывайся мне на глаза — искромсаю.

Борис. Не грозите, гражданин.

Котов уходит. Сима стоит.

Юля. Дайте воды, ей нехорошо. (Суетится около Симы.)

Игорь. Сейчас, сейчас. Стакан, стакан где взять?

Борис. Стакан на окне, под газетой. (Дует на пальцы.)

Игорь. Удар совершенно классический. Как ты ухитрился?

Борис. Чорт его знает. У меня от ярости в глазах позеленело, я и ударил.

Юля. Помоги мне, Горя. (Кладет Симу на диван.)

Борис. Не жить теперь Коту на фабрике, засмеют. Ка-ак стукнул, он кувырк — и набок. Ха-ха-ха!..

Сима (очнувшись). Харгец ум тейт. Не пойду я. Никуда не пойду.

Юля. И не надо. Успокойтесь, Кота здесь нет, никто вас больше не тронет.

Игорь. Эк, как он ее — даже губы посинели.

Юля. Он прогнал вас, да? (Сима вздыхает.) За что этот негодяй вас бил?

Сима (после паузы). Другую завел. Даром хлеб ела.

Юля. Давно вы замужем? (Сима молчит.) Должно-быть, он не первый раз вот так? Надо было сразу жаловаться в суд. (Сима встает, желая уйти.)

Борис. Извольте лежать. (Юле.) Для нее сейчас главное — покой и тишина.

Юля. Понимаю.

Игорь. Да, пора домой; А где она переночует?

Борис. А? Я думаю, здесь.

Юля. Конечно, конечно.

Игорь. Спокойной ночи.

Юля. Спокойной ночи, Борис. Мы ведь останемся друзьями?

Уходят.

Борис. Целиком и полностью. (Провожает их, потом возвращается.) Познакомьтесь. Это Джонни-теплое ухо, довольно бесхарактерное существо. Хандрит от безнадежной любви. Джонни, поздоровайся. Дай лапу, упрямец. Это Сима, так, кажется?

Сима. Да. Я пойду уж. Спасибо вам.

Борис. Куда?

Сима. Ночь теплая. В поле заночую.

Борис. Вы сами откуда?

Сима. С местечка.

Борис. Безработная?

Сима. Полы иногда мыла в казарме... теперь в девки пойду.

Борис. Ну, ну, на дворе темно, а вы пугаете. Джонни, на место. Сима, на место. (Шагает. Думает.) Слушайте, девушка из местечка. Сегодня вы переночуете здесь, у меня. Пожалуйста, не возражать, места хватит. А завтра мы что-нибудь придумаем. Вы отдохнете, я побреюсь, — и все выяснится к общему благополучию. Вот и все.

Сима (вздохнув). Ладно. Все равно теперь — хуже не будет.

Стук в дверь,

Борис. Да?

Входит Добжина.

Добжина. Борис Петрович, ласковый, мне бы... (Увидела Симу.) Ах, милая, и ты тут.

Борис. Вы зачем, собственно?

Добжина. Нет ли рубля до получки? Рублика?

Борис (шарит по карманам, столу, полке). Где-то был... Нет, вероятно,—кому-нибудь отдал.

Добжина. Ах, нету... Спасибочки, ласковый, спасибо. Нету... Будь здоров. Как суконце сушильное будут давать, я наведаюсь.

Борис. Наведайтесь.

Добжина уходит, оглядываясь на Симу. Борис запирает дверь на ключ. Сима снимает кофточку. Борис обернулся» увидел, — стремительно стал спиной.

Борис. Виноват, виноват, виноват. Когда зароетесь в одеяло, — подайте знак. (Стоя спиной к Симе.) Женщина! Доколе ты будешь кочевать от постели к постели, пока ты будешь именоваться женой такого-то, а не самостоятельной пролетаркой без никаких Котов, — до тех пор не пробьет час твоего освобождения. Поймите это, Сима, и усвойте.

Сима. Я легла.

Борис. С чем вас не поздравляю. Диван у меня, как подошва. Вы не против открытого окна?

Сима. Все равно. Плечо ноет.

Борис (подошел, сел на край дивана). Ну, где болит? Покажите. И, пожалуйста, смотрите веселее. Я, в сущности, довольно славный малый. (Сима вздрагивает со стоном.) Больно? А тут? А тут? Нет? До свадьбы заживет, если даже через три дня выйдете замуж. А Кота мы подтянем на веревочку, развенчаем хулиганского божка. Как я его нынче звякнул — самому приятно. (Гасит верхний свет, остается настольная лампа.) Ну, Джонни, у нас новый товарищ. Мы с вами будем товарищами, правда?

Сима. Не знаю.

Борис. Будем, будем. Спокойной ночи, товарищ Сима.

Сима. Чего ж вы, ложитесь.

Борис. Благодарю, я скоро лягу. Прочту кое-что и лягу. Лампа вам не мешает?

Сима. Что с лампой, что без лампы.

Борис. Тогда спите. (Садится к столу, вынимает листки исписанной бумаги, перебирает их.) Конец, конец, конец. Ты думаешь, Джонни, я могу писать только статьи и только в защиту энтузиазма. А, молчишь! (Читает.) Вижу я голубую майку, слышу смех каблуков, шелковый листопад волос и влажную свежесть рук несешь ты на вздрагивающих плечах. Воздух полон звучанием глаз твоих, милая. Имя вьется тропинкой в вечерних лугах: Ю-ли-я, Ю-ли, Ю-ли-ю-я. (Посмотрел на собаку.) Ну, как? Молчишь? Молчи, пожалуйста/ молчи. (Рвет бумажки, посыпает на голову собаки.)


Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments